Я раньше начал, кончу ране, Мой ум не немного совершит; В душе моей, как в океане, Надежд разбитых груз лежит. Кто может, океан угрюмый, Твои изведать тайны?..
Да и, кроме того, говорили, будто в эту комнату можно было как-то проникать. Кажется, это так и было на самом деле. По крайней мере жило и до сих пор ..
Едешь на почтовых, сейчас угадаешь, кто тебя везет, колонист или русский мужичок. У первого лошади ..
Не знаю, предстанет ли наконец, благодаря "Бафомету" и переизданию большой трилогии о Роберте, важность и исключительность Пьера Клоссовского как писателя, мыслителя и творца мира изображений в подобающем свете - свете, который будет хранить тьму, а сам сбережется от всяческих проблесков видимости. Было бы легко, придав ему привлекательность или красочность, сделать это творчество чрезмерно зримым, например, при помощи отдельных биографических штрихов, с готовностью приписываемых его автору: отдаленные воспоминания о Рильке, более близкие о Жиде, отдельные образы, вырвавшиеся из кузницы сюрреализма, потом прихотливые изгибы и выверты странного призвания, каковое получает разные имена, требует разных форм и, от теологии до брака, усложняется, никогда не отказываясь ни от одного из своих приобретений, пока не находит наконец свой центр тяжести в принципиальной запутанности письма: из всего этого можно было бы извлечь вполне достаточно черт, чтобы составить некую публичную фигуру, наподобие фигуры Жуандо. Но бояться этого не стоит. Какою бы ни была эта слава, центром ее останется сдержанность. Сдержанность является здесь хранящей силой, хранительницей мысли, которая не довольствуется простыми истинами и, возможно, даже самим слишком простым именем истины, хранительницей также и творчества, столь же богатого пластически, как и абстрактно сумеречного.
Посему я ограничусь несколькими комментариями, призванными подготовить, определив его место, некоторое прочтение, а не помочь в нем.
1. - Речь идет о творчестве принципиально литературном, даже если его богатство и странность дают право распознать в нем изложение некоего нового гнозиса. Будучи литературным, оно привносит в литературу то, чего со времен Лотреамона, а может быть, и всегда, той не хватает: назову это веселостью серьезного, тот юмор, который заходит намного дальше, чем обещает само это слово, ту силу, которая не просто пародийна или насмешлива, но взывает к взрыву смеха и указывает в смехе на цель или конечный смысл теологии (как мы увидим позже, если до этого доберемся). "Сегодня вечером, Роберта" - книга в этом отношении совершенно замечательная. Как не выразить признательность тому, кто ее написал? И как не подивиться тому, каким образом вообще в одном и том же авторе могло, уж не знаю, по какому исключительному совпадению, обнаружиться столько невинности и столько извращенности, столько строгости и столько непристойности, такое наивное воображение и столь ученый дух, чтобы дать повод подобной смеси эротической суровости с теологическим разгулом, из которой рождается самодостаточное движение насмешки и легкости? Смех, который лишен грусти и сарказма, который не требует никакого злобного или педантичного соучастия, а напротив, требует отказа от всяких личностных ограничений, ибо приходит издалека и, проходя сквозь нас, нас далеко и рассеивает (смех, в котором пустота пространства оглашается беспредельностью пустоты).
... Он ранее других гостей узнал от княгини, что поклонник ее второй внучки - тайный сын украинского магната, тогдашнего министра просвещения. Другим княгиня до времени об этом умалчивала. Прощаясь с хозяйкой, Растопчин с улыбкой указал ей на Перовского, в новеньком стянутом мундире почтительно стоявшего в стороне, и вполголоса заметил: - Напрасно, однако, княгиня, ваша внучка медлит; женишок хоть куда: кончили бы, да тогда ему, с богом, хоть и к месту служения. - Что вы, граф! Из-за чего же торопиться? - ответила княгиня. - Aurore (Аврора (франц.).) так еще молода; ведь ей невступно восемнадцать: не перестарок еще, в девках не засидится... Все, мой хороший, в руках божиих. Да на днях уж и пост, и отпуск этого молодца на исходе. Обещает снова приехать после успенья, в конце августа, коли будем живы... Тогда сватовство; тогда, если суждено, сыграем и свадьбу. - Зовите, княгиня, мы - ваши гости! - сказал Растопчин. - Только не затянулось бы дело для счастливцев... Слышали, чай, толки о войне? - Э, батюшка граф, где еще тот Наполеон! - ответила княгиня. - До нас ему далеко... надеемся же мы больше на московских чудотворцев да на ваше искусство, граф. Растопчин озабоченно оглянулся на присутствующих, надел перчатки и уже хотел откланяться, но, нахмурясь, опять сел возле княгини. - Разве что знаешь нового? - тихо спросила Анна Аркадьевна. Растопчин молча кивнул ей головой. Княгиня обмерла. - Да говори же, дорогой, говори! - прошептала она, растерянно ища в ридикюле флакон со спиртом и поднося его к своему носу. - Здесь не место, - ответил ей граф, - заеду завтра. - Нет, родной, сегодня вечером; не мори ты меня, дуру попову; ведь знаешь - я трусиха. - Но у вас гости, наверное, будет бостон, а я, вы знаете, до карт не охотник. - Ах, не нападай ты на карты, говорю тебе; помни слова Талейрана: кто не привык играть в карты в молодости, готовит себе печальную старость...
