Корпелов. Сам Сократ глаголет твоими устами. Выпито! Вижу, что выпито; но кем? Маланья. Да кому ж, окромя что сам...
Он любил бродить по ночам в полях. Жена бранила его. Конечно, она была в немалой мере расстроена, да и как могло быть иначе?..
Женщина в белом подтверждает эти сведения с улыбкой человека, которому известно все. Можно подумать, она знает мельчайшие подробности моей жизни. Я несколько раздраженно говорю ей об этом...
Не знаю, предстанет ли наконец, благодаря "Бафомету" и переизданию большой трилогии о Роберте, важность и исключительность Пьера Клоссовского как писателя, мыслителя и творца мира изображений в подобающем свете - свете, который будет хранить тьму, а сам сбережется от всяческих проблесков видимости. Было бы легко, придав ему привлекательность или красочность, сделать это творчество чрезмерно зримым, например, при помощи отдельных биографических штрихов, с готовностью приписываемых его автору: отдаленные воспоминания о Рильке, более близкие о Жиде, отдельные образы, вырвавшиеся из кузницы сюрреализма, потом прихотливые изгибы и выверты странного призвания, каковое получает разные имена, требует разных форм и, от теологии до брака, усложняется, никогда не отказываясь ни от одного из своих приобретений, пока не находит наконец свой центр тяжести в принципиальной запутанности письма: из всего этого можно было бы извлечь вполне достаточно черт, чтобы составить некую публичную фигуру, наподобие фигуры Жуандо. Но бояться этого не стоит. Какою бы ни была эта слава, центром ее останется сдержанность. Сдержанность является здесь хранящей силой, хранительницей мысли, которая не довольствуется простыми истинами и, возможно, даже самим слишком простым именем истины, хранительницей также и творчества, столь же богатого пластически, как и абстрактно сумеречного.
Посему я ограничусь несколькими комментариями, призванными подготовить, определив его место, некоторое прочтение, а не помочь в нем.
1. - Речь идет о творчестве принципиально литературном, даже если его богатство и странность дают право распознать в нем изложение некоего нового гнозиса. Будучи литературным, оно привносит в литературу то, чего со времен Лотреамона, а может быть, и всегда, той не хватает: назову это веселостью серьезного, тот юмор, который заходит намного дальше, чем обещает само это слово, ту силу, которая не просто пародийна или насмешлива, но взывает к взрыву смеха и указывает в смехе на цель или конечный смысл теологии (как мы увидим позже, если до этого доберемся). "Сегодня вечером, Роберта" - книга в этом отношении совершенно замечательная. Как не выразить признательность тому, кто ее написал? И как не подивиться тому, каким образом вообще в одном и том же авторе могло, уж не знаю, по какому исключительному совпадению, обнаружиться столько невинности и столько извращенности, столько строгости и столько непристойности, такое наивное воображение и столь ученый дух, чтобы дать повод подобной смеси эротической суровости с теологическим разгулом, из которой рождается самодостаточное движение насмешки и легкости? Смех, который лишен грусти и сарказма, который не требует никакого злобного или педантичного соучастия, а напротив, требует отказа от всяких личностных ограничений, ибо приходит издалека и, проходя сквозь нас, нас далеко и рассеивает (смех, в котором пустота пространства оглашается беспредельностью пустоты).
... Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной. Может, это тот, кто украл у нее сумку? Да, конечно, это он. Ведь в кошельке у Клер он обнаружил всего двести франков. Этого оказалось мало. Он видел ее документы, знает, что она врач, и пришел за деньгами, которые она получает за консультации. И теперь ждет, когда она останется одна. Пока старик одевался, Клер приоткрыла ящик стола. И зажала в кулаке холодный баллончик со слезоточивым газом. Положила его в карман. Вдруг незнакомец перестал свистеть. Когда Клер, провожая пациента, подошла к двери, человек исчез. Она прислонилась спиной к двери и глубоко вздохнула. И только тут заметила, что на подушке прямо на виду посередине диванчика лежит сумка, ее сумка, которую у нее украли. Взяли только деньги и кредитную карточку. Клер отменила слесаря. И приготовилась к приходу следующей больной, с отитом. Было восемь часов. Как всегда по вечерам, Клер, проводив последнего пациента, задержалась у себя в кабинете. Она разглядывала свою крохотную смотровую комнату, блестящие стальные крепления стола, инструменты и флаконы, аккуратно расставленные и разложенные в стеклянном шкафу. Она села в одно из двух кресел для пациентов и огляделась, как это сделал бы больной, пришедший к ней впервые. Плакаты в рамочках, лампы, книжный шкаф, ковер, все ей здесь нравилось. Клер закрыла глаза. Она была счастлива. Становилось все холоднее. Скоро гриппов, ангин и бронхитов будет больше и больше. Осень и зима были ее любимыми временами года. Квартиру она разделила надвое. Кабинет занимал большую часть, а жила Клер в совсем маленькой комнате. Дверь между ними была приоткрыта. Клер вздохнула. Мишель уже пришел. Она оставила его два года назад и жила одна, но виделись они чуть ли не каждый день. И у Мишеля тоже были ключи. Она вошла бесшумно. Лежа на кровати, он не читал, не смотрел телевизор, даже не спал. Он ничего не делал. Он ждал ее. Она кашлянула. Увидев ее, он встал и подошел поцеловать. Потом, как всегда, внимательно посмотрел на нее...
