.. И что у вас за отвратительная манера приставать ко мне именно тогда, когда я читаю, пишу или... Боркин...
.. {Нет! не такие триумфы нужны вам... Оставьте их мадемуазели Аслановнч... (франц.).} Все остальное время вечера прошло благополучно. Только за ужином..
.. Он даже приобрел роскошный английский кипсэк - и (о позор!) любовался "украшавшими" его изображениями разных восхитительных Гюльнар и Медор...
Не так уж трудно выстроить мысли Ницше в соответствии с некоей связностью, в которой, либо иерархизируясь, либо диалектизируясь, оправдывались бы их противоречия. Вполне возможна - потенциальная - система, в которой его сочинения, отринув свою разрозненную форму, встанут на путь непрерывного прочтения. Полезный, необходимый дискурс. И тут мы все понимаем - без наряжения и без препон. Нас ободряет, что подобная мысль, связанная с движением поиска, каковой к тому же является и поиском становления, может сподобиться целокупного изложения. К тому же это просто необходимо. Нужно, чтобы даже в своем противостоянии диалектике она вскрывала нечто диалектическое. Даже отделившись от унитарной системы и включившись в сущностную множественность, она должна по-прежнему указывать на центр, исходя из которого Воля к Власти, Сверхчеловек, Вечное Возвращение, нигилизм, перспективизм, трагическая мысль и многие другие обособленные темы сходятся друг с другом и понимаются согласно единой интерпретации - пусть даже и как различные моменты некоей интерпретационной философии.
Ницше использует два типа речи. Один принадлежит философскому дискурсу, связному дискурсу, который он подчас желал довести до конца, сочинив масштабное произведение, подобное великим традиционным сочинениям. Его реконструируют комментаторы. Можно рассматривать фрагментарные тексты Ницше как элементы этой совокупности. Совокупность сохраняет свою оригинальность и свою мощь. В этой-то великой философии и обнаруживаются доведенные до высокого накала утверждения завершающей мысли. И тогда можно себя спрашивать, не улучшает ли она Канта, не опровергает ли его, чем она обязана Гегелю, что у него отвергает, диалектична ли она или антидиалектична, завершает метафизику или ее замещает, продолжает ли экзистенциальный строй мысли или же по сути своей является Критикой. Все это определенным образом принадлежит Ницше.
Примем это. Примем, что на заднем плане его дробных сочинений пребывает этот непрерывный дискурс. Ницше тем не менее этим не ограничивается. И даже если часть его фрагментов может быть соотнесена с подобного рода целостным дискурсом, ясно, что он - то есть сама философия - всегда Ницше уже превзойден, что Ницше его скорее предполагает, нежели излагает, с тем чтобы говорить далее, следуя совершенно иному языку, не языку целого, а языку фрагмента, множественности и обособленности.
Эту фрагментарную речь трудно ухватить, не исказив. Даже то, что сказал нам о ней Ницше, оставляет ее умышленно скрытой. Нет сомнений, что такая форма демонстрирует его отказ от системы, его страсть к незавершенности, его принадлежность к мысли, которая могла бы быть мыслью Versuch и Versucher[2]; что она связана с изменчивостью поиска, с мыслью-путешественницей (мыслью человека, который мыслит на ходу и следуя истине ходьбы). Верно и что она кажется близкой афоризму, ведь Ницше признается, что в афористической форме особо силен: "Афоризм, в котором я - первый среди немецких мастеров, есть форма вечности; я домогаюсь сказать в десяти фразах то, что кто-нибудь другой скажет в книге - в книге не скажет"[3].
...
Первое было написано в период самых напряженных волнений 1900—1901 гг., второе я писал теперь, в начале января. Но, к сожалению, мысли, выраженные мною в первом письме, были приняты как легкомысленная мечта не знающего жизни и глубокомысленной науки государственного управления фантазера.
В последнем письме я говорил о том, что, кроме предоставления народу возможности свободного религиозного движения и такого же свободного движения мысли, по моему мнению, единственный путь к разрешению социального вопроса у нас в России состоит в уничтожении права собственности земли (что уничтожение это возможно переводом всех податей на землю, пре-
красно изложено и разработано Генри Джорджем и его последователями). Очень может быть, что я ошибаюсь, — вопрос этот касается всех и потому должен быть разрешен всеми, — одно несомненно, что дело правительства не заботиться только о том, чтобы не изменилось его положение, а смело взять центральную идею прогресса и всеми силами, которыми оно обладает, проводить ее в жизнь. Только тогда правительства получат в наше время какой-нибудь смысл и перестанут быть предметами ненависти, отвращения и презрения всех тех людей, которые или не пользуются их привилегиями, или не понимают значения правительственной деятельности. А такие люди теперь почти все.
Я сделал попытку во втором письме открыть глаза русскому государю на то, что он делает и что его ожидает. Но до сих пор у меня нет данных надеяться на то, что попытка эта не только достигла своей цели, но и была бы принята сколько-нибудь во внимание...
