«Где на этот раз. Кто на этот раз»

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Произведение требует, чтобы пишущий целиком посвятил себя произведению, стал другим. И не просто другим человеком по сравнению с тем, каким был, не просто писателем с его обязанностями, радостями и интересами, а скорее никем, пустым и одушевленным местом, которое эхом отдается на зов произведения.

Но почему произведение требует подобной трансформации? Можно сказать так: поскольку в привычном мире произведению не на что опереться и оно ищет немыслимого, неизведанного, невиданного; но этот ответ, кажется, не затрагивает главного. Тогда можно сказать так: поскольку произведение отнимает у писателя - живого человека, живущего в своем сообществе, где от него зависит польза дела, где он опирается на сделанное и намеченное и где, сознательно или безотчетно, вносит свой вклад в истину общего замысла, - произведение, говорю я, отнимает у него окружающий мир, даря ему взамен пространство воображения. И отчасти именно этот недуг человека, выпавшего из жизни и в этой своей чужеродности колеблющегося между бытием и небытием, неспособного отныне ни умереть, ни родиться, одержимого призраками, созданными им фигурами, в которые он не верит и которых не понимает, воспроизводит перед нами беккетовский "Безымянный". Однако и это еще не настоящий ответ. Скорей его стоит искать в той устремленности, которая, следуя желанию произведения осуществиться, приводит его в точку, где оно напрямую противостоит невозможности. Там слово уже ни о чем не говорит, оно просто существует, и ничто не берет в нем начало и не находит выражение, но само оно всякий раз начинается сызнова.

Это приближение к истоку каждый раз делает опыт произведения все более опасным - опасным и для того, кто выносит его на себе, и для самого произведения. Но только подобное приближение и превращает искусство в непременный поиск, почему и "Безымянный", позволяющий почувствовать это с предельной остротой, намного важнее для литературы, чем большинство "удач", которыми она сегодня гордится. Попробуем вслушаться в "этот голос, который говорит, зная, что лжет, и равнодушен к сказанному, который, может быть, слишком стар и слишком ничтожен, чтобы хоть когда-нибудь выговорить наконец слова, которые заставят его замолчать". И попробуем спуститься в край безличного, куда, отданный теперь на волю одних слов, углубляется тот, кто ради письма выпал из времени, ступая в такие области, где ему придется умирать смертью, конца которой нет.