Вы находитесь в первом периоде помешательства, и потому более или менее близкое выздоровление ваше весьма вероятно. К сожалению (это я говорю в скобках), вы не меланхолик, а маниак...
Держа папиросу в зубах, я невольно усмехнулся противоречивости своего восприятия. Тем временем в..
Bcпoминaя o тoм или инoм из cвoиx coвpeмeнни-кoв, oн вмecтe c кaждым из ниx кaк бы cызнoвa пepeживaл eгo жизнь, пpoxoдил c нa-ч..
Кто говорит в книгах Сэмюэла Беккета? Кто этот неутомимый "я", кажется твердящий всегда одно и то же? К чему он ведет? На что рассчитывает автор, который должен же где-нибудь здесь скрываться? И на что рассчитываем мы, читатели? Или говорящий ступил в круг, где в непроглядности и кружит, идя вслед за бродячим словом, не то чтобы лишенным смыслового веса, но скорей лишенным смыслового центра, - за словом, не имеющим ни начала, ни конца и тем не менее неутолимым, требовательным, ни на минуту не замирающим, ведь нельзя допустить, чтобы оно замерло, иначе неминуемо чудовищное открытие: перестав звучать, оно все еще звучит, а прекратившись, длится, так и не умолкающее, поскольку именно молчание в нем непрестанно и выговаривается?
Опыт без исхода, хотя от книги к книге его продолжение становится все чище, отказываясь даже от тех малых ресурсов, которые позволили бы ему продолжиться.
Собственно, этот процесс первоначально и поражает. Некто пишущий пишет здесь не ради почтенного удовольствия произвести на свет шедевр. Больше того - не под воздействием той дивной силы, которую, кажется, и можно назвать вдохновением: то есть не затем, чтобы передать что-то важное и, по его мнению, необходимое, и не потому, что считает это своим долгом или надеется посредством письма углубиться в неведомое. Так, может быть, он делает это для того, чтобы развязаться? Освободиться в процессе, который увлекает пишущего за собой, внушая мысль, будто это он распоряжается происходящим и раз уж начал говорить, то ничто не мешает ему закончить? Вот только он ли тут говорит? Что за пустота оборачивается словом в открытой потаенности того, кто в ней пропадает? И куда он исчез? "Где на этот раз? Когда на этот раз? Кто на этот раз?"
В области заблуждения
Он - в борьбе, это очевидно. Иногда эта борьба - тайная, и начинается она с тайны, которую борющийся от нас скрывает, которую он скрывает сам от себя. В его игре есть свои хитрости, включая более глубокую хитрость - обнажение игры. Главная стратегическая уловка - личины и образы, которые отделяют говорящего от слова. "Моллой" еще принадлежит к разряду книг, прибегающих, будто бы ради объяснения, к успокоительной форме истории; однако счастливой эту историю не назовешь, и не только из-за ничтожности сказанного, но и потому, что высказать ничего так и не удается. Видя этого бродягу без малейшей способности бродить (хотя у него есть ноги, есть даже велосипед) снова и снова кружащим вокруг неясной, скрытой, разглашенной и снова скрытой цели, цели, которая как-то связана с его умершей, но опять и опять умирающей матерью, кружащим вокруг того, что его обрекает - и как раз потому, что он достиг желаемого уже в самом начале книги ("Я в комнате матери. Теперь здесь живу я"), - без конца блуждать вокруг, в неизвестности о том, что скрывается и не хочет ему открыться, ясно понимаешь: этот бродяга - жертва глубочайшего заблуждения, а его спотыкающийся путь пролегает через область, где правит безличная, неотвязная мысль.
... Не только потому, что он был мой отец, виновник моего существования, но и потому, что труп должны были неминуемо обнаружить. Теперь совсем уже рассвело, и моя мать могла в любую минуту войти в библиотеку. При таких обстоятельствах я счел нужным спровадить и ее туда же, что и сделал. После этого я расплатился со слугами и отпустил их. В тот же день я пошел к начальнику полиции, рассказал ему о том, что сделал, и попросил у него совета. Мне было бы чрезвычайно прискорбно, если бы поступок мой получил огласку. Мое поведение все единодушно осудят, газеты воспользуются этим против меня, если я выставлю свою кандидатуру на какой-нибудь пост. Начальник понял всю основательность этих соображений; он и сам был довольно опытный убийца. Посоветовавшись с председателем Коллегии Лжесвидетелей, он сказал мне, что всего лучше спрятать оба трупа в книжный шкаф, застраховать дом на самую большую сумму и поджечь его. Так я и поступил. В библиотеке стоял книжный шкаф, купленный отцом у одного полоумного изобретателя, и пока еще пустой. По форме и размерам он походил на старинный гардероб, какие бывают в спальнях, где нет стенных шкафов, и распахивался сверху донизу, как дамский пеньюар. Дверцы были стеклянные. Я только что обмыл моих покойных родителей, и теперь они достаточно закоченели, чтобы стоять не сгибаясь, поэтому я поставил их в шкаф, из которого предварительно вынул полки. Я запер шкаф и занавесил стеклянные дверцы. Инспектор страховой конторы раз десять прошел мимо шкафа, ничего не подозревая. В тот же вечер, получив страховой полис, я поджег дом и лесом отправился в город за две мили отсюда, где меня и нашли в то время, когда тревога была в полном разгаре. С воплями ужаса, выражая опасения за судьбу своих родителей, я присоединился к бегущей толпе и попал на пожарище через два часа после того, как поджег дом. Когда я прибежал на место, весь город был уже там. Дом сгорел дотла, но посреди ровного слоя тлеющего пепла целый и невредимый красовался книжный шкаф! Занавески сгорели, обнаружив стеклянные дверцы, и зловещий багровый свет озарял внутренность шкафа...
