Конечно же, никакой переводчик, никакой перевод не смогут целиком перенести это из одного языка в другой и дать его прочесть или услышать как нечто совершенно однозначное. И к счастью, добавлю я. Написанное на родном языке поэта, стихотворение уже и всегда отличается от этого языка, его то ли восстанавливая, то ли устанавливая впервые. Вот это неустранимое отличие, эту коренную несовместимость и схватывает переводчик, ею он сам и захвачен, а это, в свою очередь, изменяет уже его собственный язык, заставляет данное ему с детства наречие двигаться в непредвиденном, небезопасном направлении, отнимает у него то равенство себе, ту однозначность, которые, в противном случае, и впрямь, по словам Валери, свели бы язык к "здравому смыслу". Итак, непрозрачность? Непрозрачность смысла? Непрозрачность как смысл? Ни то, ни другое. Непрозрачность связана с многослойностью языка, через слои которого прокладывает себе путь, обретая форму, то, что в конечном счете, в бесконечности, станет значимым, - слои, высвечиваемые и вместе с тем скрадываемые значимостью, стороны, сами по себе как бы незаметные в обиходной речи, но преобразующие ее, давая понятие о какой-то другой форме понимания, безграничного понимания, которое подрывает основы повседневного диалога. Может быть, отсюда и одиночество поэта (есть ли рядом с ним кто-нибудь, чтобы его понять? И хватит ли его сил для бесконечности понимания?). Но отсюда и братство поэтов ("высочайшее собеседование"), ведь стихотворение ставит нас перед необходимостью поистине бесконечного множества взаимосвязей, где всякое "я" заранее склонилось перед другим и где слово, письмо, знак рушатся на каждом шагу, вместе с тем не ослабляя той тяги к исходному, которое их только и держит, которое неким таинственным образом остается самим собой во имя их пугающего развеивания.
В завершение (но приступил ли я хотя бы к началу?) приведу короткую запись Валери: "Признаюсь, я не всегда уверен в том, что у поэзии есть будущее". Да и как тут быть уверенным? Но как без этого вообще верить в будущее? Приведу здесь слова Рене Шара: "...Как освободить поэзию от ее угнетателей? Поэзию, эту загадочную ясность, которая спешит прийти на помощь и, обнаруживая притеснение, разом сводит его на нет". Я верю, стихи Вадима Козового, написанные на его языке, который нам неизвестен, и пришедшие теперь в наш язык, который не только наш, вопреки угнетателям - а они есть всюду, но их угрозы будут названы поименно - сможет подарить нам надежду на то, что "обезглавленное время" исподволь готовит иные времена, времена, когда и в наше отсутствие останется жить надежда всех потерявших надежду, которых мы любили, - единственная из уцелевших, кого не удастся опровергнуть никому из нас.
... Вы с ней
все чаще бываете вне дома: это повод, чтобы не трахаться. А вскоре
наступает момент, когда вы не можете больше выносить свою половину ни
секунды лишней, потому что влюбились в другую. Только в одном вы не
ошиблись: последнее слово действительно всегда остается за жизнью. На
третий год у вас две новости - хорошая и плохая. Хорошая новость: вашей
жене все обрыдло и она от вас уходит. Плохая новость: вы начинаете новую
книгу.
II
Развод по-праздничному
Когда едешь поддатый, главное - целься между домами и не промахнись. Марк
Марронье жмет на газ, в результате чего его мотороллер набирает скорость.
Он лавирует между машинами. Те мигают ему фарами, гудят, когда он их
задевает, прямо как на свадьбах в сельской местности. Вот ведь ирония
судьбы: Марронье-то как раз празднует свой развод. Сегодня он совершает
турне по маршруту № 5-бис, и на счету каждая минута: пять мест за вечер
("Кастель" - "Будда" - "Бюс" - "Кабаре" - "Куин") - это уже круто, а
прикиньте, что 5-бис, как явствует из названия, выполняется дважды за ночь.
В таких местах он часто бывает один. Светские люди вообще одиночки,
затерявшиеся в море смутно знакомых лиц. Они приободряются, пожимая руки.
Каждый новый поцелуй - трофей. Они тешат себя иллюзией собственной
значимости, здороваясь со знаменитостями, хотя сами в жизни ни черта не
сделали...
