... Первый порыв - и мы
готовы идти за любой атлотой, если, конечно, она не дурнушка. Но как только
задумаешься да пораскинешь, что хорошо и что плохо,, что тебе больше
подходит, так в конце концов и не будешь больше делать глупостей! Вы ведь
еще подумаете, не правда ли, сеньор?.. В тот вечер это была просто шутка,
прихоть...
Фебрер энергично тряхнул головой. Нет, это не шутка и не прихоть. Он
любит Маргалиду, нежный Цветок миндаля, уверен в своей любви и пойдет за ней
куда угодно. Он хочет впредь действовать так, как ему диктует собственная
воля, без мелочных сомнений и предрассудков. Довольно ему быть их рабом.
Нет, никаких размышлений, ни малейшего раскаяния! Он любит Маргалиду и
просит ее руки с таким же правом, как и любой молодой мужчина на острове.
Вот и все.
Пеп, покоробленный этими словами, уязвленный в своих самых давних и
сокровенных взглядах, протестующе воздел руки, и вся его простая душа
отразилась в глазах, полных испуга и изумления.
- Сеньор!.. Сеньор!..
Он готов был призвать в свидетели господа бога, чтобы выразить свое
смущение и удивление. Такой, как Фебрер, хочет жениться на крестьянке из
Кан-Майорки!.. Нет, мир уже не тот: должно быть, перевернулись все законы,
словно море собирается затопить остров и миндаль отныне будет цвести на
волнах. Да представляет ли себе дои Хайме, что значит его желание?
Все почтение, накопившееся в душе крестьянина за долгие годы холопства
у знатной семьи, набожное преклонение перед ней, внушенное ему родителями,
когда еще в детстве он наблюдал приезды майоркинских господ, - все эти
чувства теперь воскресли и протестовали против такой нелепости, как против
чего-то несовместимого с человеческими обычаями и божественной волей. Отец
дона Хайме был человеком могущественным, из тех, кто сочиняет законы в
Мадриде; он даже жил в королевском дворце. Пеп все еще его видел мысленно
таким, каким тот представлялся ему в наивных детских..
|
