...
Я доложу вашему сиятельству, с чего это все началось. Были у нас в
старину у застав _шлахбаумы_, и для охранения города, и для благоприличия;
тогда уже по шлахбауму знаешь, что въезжаешь в город: у заставы поперек
бревно; остановишься - подходят; все это так прилично; спрашивают: как ваш
чин и ваша фамилия? Записывают и на другой день печатают в газетах:
приехал-де в Москву Павел Афанасьевич Фамусов; тем и газеты были
занимательны, не чета нынешним; словом, уважение было.
А ныне я въехал в город, мужик въехал - все равно; а о железных дорогах
уж и не говорю - просто стыд и срам, т. е. что называется - никакого почета.
Кто бы ни был, я ли, мужик ли опоздал, нисколько решпекта не сделают, не
подождут ни минуты. Ну на что ж это похоже?
Как теперь помню, тому лет двадцать, заговорили, что хотят шлахбаумы
снять; они-де ни на что не нужны; я так руками и всплеснул! Как! Уж и
шлахбаумы не нужны! "Помяните мое слово, - я говорил, - быть худу! Сперва
шлахбаумы у застав снимут, а там и другие шлахбаумы почнут снимать".
Так и вышло по-моему - недаром чуяло мое сердце. Да и что проку-то?
Бывало, никогда по газетам не было слышно ни о воровстве, ни о грабеже; если
и бывали какие шалости, так до нас, по крайней мере, не доходили-то было
дело полицейских. А сняли шлахбаумы да пустили газеты, так то и дело: того
обокрали, того ограбили. Отчего прежде этого не бывало?
Я всегда был охотник читать газеты; на тогдашние "Московские
ведомости", не на нынешние, я всегда подписывался; перестал только тогда,
как они из тетрадки, к которой мы все привыкли, неизвестно на какой прок
вытянулись чуть-чуть не в простыню. - Просил я тогда честью, чтоб для меня
печатали нумера особо, в прежнюю величину, обещал лишнее за то приплатить -
так нет, не сделали уважения, "Так, - отвечали, - для всех заодно печатают"...
|
