Это может быть только Георг Фогель, Петер Дингельдайн или я, потому как мы трое - самые старослужащие. Ты должен устроить, чтобы тех двоих услал..
ш правый фланг, тогда как всякое неприятельское движение, сколько было опасно от юга, столько благоприятствовало от севера, ибо обращало нас (хотя и против воли нашей) к выгоднейшему положе..
Или в пороки впал и гнусность возлюбил, Или чувствительность из сердца истребил? - Душа моя во мне, я тот же, что я был. - Дела твои с тобой, душа твоя с тобою...
Дизайн сайта Продуманный дизайн сайта достаточно помогает продажам - и когда вам нужен реально продающий сайт, обращайтесь в компанию "Восхождение". www.studio-v.ru
Биография:
Бланшо Морис (Blanchot Maurice) (22 сентября 1907 года - 20 февраля 2003 года) - французский писатель, мыслитель - эссеист.
Родился в городке Кван во Франции. Окончил Страсбурский университет, затем получил второй диплом в Сорбонне. Работал журналистом и редактором. Творческий путь Бланшо начался в годы Второй мировой войны романами "Темный Тома" (1941, вторая ред. 1950) и "Аминадав" (1942). В дальнейшем Бланшо-прозаик писал преимущественно повести: "При смерти" (1948), "В желанный миг" (1951), "Последний человек" (1957) и др. Тогда же началась и деятельность Бланшо - критика и эссеиста; его многочисленные статьи собраны в кн. "Лотреамон и Сад" (1949), "Обречено огню" (1949), "Пространство литературы" (1955), "Грядущая книга" (1959), "Бесконечный диалог" (1969) и др. С 70-х гг. Бланшо выпускал в основном сочинения смешанного жанра, состоящие из разнородных, художественных и философских, фрагментов: "Шаг по ту сторону" (1973), "Катастрофическое письмо" (1980) и др.
Философско-критические эссе Бланшо, в большинстве своем написанные на материале художественной литературы и философии 20 в., создавались под влиянием таких мыслителей, как Ницше, Хайдеггер, Левинас, и таких писателей и поэтов, как Малларме, Кафка, Батай. Существенную, роль в становлении взглядов Бланшо сыграла воспринятая во многом благодаря Левинасу средневековая иудаистская философия, особенно идея сотворения мира как умаления, а не приращения бытия: Бог, создавая отдельный от себя мир, как бы выгораживает в своей бытийной полноте участок не-себя, небытия. Такую негативную природу имеет, по мысли Бланшо, и всякий творческий акт, совершаемый человеком, в частности создание лит. произведения. В некоторых, преимущественно ранних текстах, эта негативность толкуется Бланшо в смысле диалектического отрицания: уже в простейшем акте номинации, указывает Бланшо вслед за Гегелем, Малларме и Сартром, утрачивает свою реальность не только конкретно именуемая вещь, но и вообще весь мир, превращаемый в знак, отбрасываемый в область "возможного", воображаемого. Подменяя реальные вещи словами, литература не может остановиться, пока не изгонит бытие из всего мира; в этом смысле образцовым писателем оказывается маркиз де Сад, с его неутолимой страстью к разрушению и поруганию любых бытийных ценностей. Писатель "ничтожит" окружающий мир, а тем самым неизбежно уничтожает и себя самого, поэтому творческий акт сопоставим со смертью, с актом самоубийства, только это самоубийство творческое - "смерть приводит к бытию... небытие помогает созиданию мира".
Уничтожить мир - значит лишить его осмысленности; этого настойчиво добивается современный писатель, и этого не дано "настоящему" самоубийце (образ Кириллова из "Бесов"), который до конца остается в рамках своего сознательного - а, стало быть, осмысленного - экзистенциального проекта. При разрушении, упразднении смысла от мира остается "нейтральное", темное и немое "пространство литературы", пространство "сущностного одиночества", где нет времени и целенаправленного движения, а возможны лишь "блуждания", подобные странствиям Моисея по пустыне (практический вариант таких блужданий - "автоматическое письмо" сюрреалистов). Из метафизической пустоты рождается слово, пророческое и литературное: так главным итогом странствий народа иудейского явилось не завоевание мира, а обретение Книги завета.
Понятие "нейтрального", небытийного, которое скрывается в глубине бытийного мира, разрабатывается в ряде текстов Бланшо. Образом такого странного Ничто служит, в частности, "коловращение слов" (ressassement eternel, переосмысленный ницшеанский мотив "вечного возвращения") - безличный, неопределённый поток речи, который сохранился бы в нашей жизни после исчезновения литературы. Задача писателя, творца-разрушителя, состоит в том, чтобы принудить к молчанию даже и эту "ничью" речь, отвоевать у гула человеческого языка островок небытия-безмолвия. Соответственно задача критики, в противоположность бытующим представлениям, состоит не в погружении исследуемого произведения в максимально плотный смысловой контекст, а, напротив, в изъятии его из контекста, в создании вокруг него разреженной атмосферы пустоты и безмолвия. Критика и философская мысль должны стремиться рассматривать Другого (например, исследуемого автора) как абсолютно чуждого субъекта, не имеющего с нами "общего горизонта", как некое подобие мертвеца, с которым невозможен диалектический. Критический текст, нацеленный на такое постижение абсолютной инаковости, должен отказаться от континуальности и усвоить себе дискретную, фрагментарную структуру.
Конкретными выражениями такой творческой программы оказываются, согласно Бланшо, утопия. Книги у писателей типа Малларме, "блуждающая" писательская стратегия Кафки, "опыты-пределы" современных мистиков, например Батая или С. Вейль. Концепция безмолвия, "отсроченности смысла" как идеала лит. творчества, а также связанные с нею идеи иллокутивной "смерти автора" и "гула языка", глубоко усвоенные французской "новой критикой" и постструктурализмом у (в частности, Р. Бортом), были впервые с большой философ, глубиной сформулированы в работах Бланшо. В своем собственном художественном творчестве Бланшо также реализует идеи такого рода, стремясь к максимальной абстрактности, бытийной разреженности атмосферы, обезличенности персонажей: некоторые из них (в повестях "При смерти", "Последний человек") непосредственно переживают мистический опыт смерти. С помощью повторов, намеренных неясностей фабулы, мотивов бессилия языка и его гибели в произведениях Бланшо создается оригинальный художественный эффект "утечки", ускользания смысла. В поздних книгах Бланшо окончательно отказывается даже от слабых остатков сюжета и переходит к фрагментарному построению, где отдельные островки смысла (и - иногда - сюжетности) теряются в общем течении дисконтинуального текста. Литература здесь имеет тенденцию превращаться в иную, комбинаторно-игровую (хотя и в высшей степени ответственную) деятельность, лишенную катартического разрешения и не отягощенную ответственностью за судьбу конкретного героя.
Тем временем:
...
It is unnecessary to say that Mr. Adams deals with the art of the
Middle Ages after this fashion: he is not of those who would
determine every element in art from its material antecedents. He
realizes very fully that its essential element, the thing that
differentiates it from the art that preceded and that which
followed, is its spiritual impulse; the manifestation may have been,
and probably was, more or less accidental, but that which makes
Chartres Cathedral and its glass, the sculptures of Rheims, the Dies
Irae, Aucassin and Nicolette, the Song of Roland, the Arthurian
Legends, great art and unique, is neither their technical mastery
nor their fidelity to the enduring laws of all great art,--though
these are singular in their perfection,--but rather the peculiar
spiritual impulse which informed the time, and by its intensity, its
penetrating power, and its dynamic force wrought a rounded and
complete civilization and manifested this through a thousand varied
channels.
Greater, perhaps, even than his grasp of the singular entirety of
mediaeval civilization, is Mr. Adams's power of merging himself in a
long dead time, of thinking and feeling with the men and women
thereof, and so breathing on the dead bones of antiquity that again
they clothe themselves with flesh and vesture, call back their
severed souls, and live again, not only to the consciousness of the
reader, but before his very eyes. And it is not a thin simulacrum he
raises by some doubtful alchemy: it is no phantasm of the past that
shines dimly before us in these magical pages; it is the very time
itself in which we are merged...
